Краткое содержание Флаги на башнях Антон Макаренко для читательского дневника


Часть 1

В первой части повествования рассказывается о том, как по воле судьбы, познакомились несколько ребят. Один из них, Игорь Чернявин, шестнадцатилетний парень из интеллигентной профессорской семьи. Игорь закончил семилетнюю школу, это развитый, смышленый юноша, он уже два года, как убежал из дома, где его отец открыто изменяет своей жене, матери Игоря. Не выдержав семейных конфликтов, Игорь оказался на улице. Себе на пропитание он зарабатывает получением почтовых переводов по поддельным документам.

На одной из площадей Игорь знакомиться с мальчишкой, который занимается чисткой обуви. В саду, где они собрались перекусить, к ним присоединяются бывшая проститутка Ванда и вор Рыжиков.

Собравшись ехать в Лондон, в дороге они теряют друг друга. Игорь дает совет Ваньке, чистильщику обуви, пробираться в колонию. Самого Игоря через некоторое время направляют в эту колонию. Игорю там нравится, но он растерян, так как два года он не учился, а работать и подавно не умеет.

Всеми силами он хочет противопоставить себя обществу колонистов. Он отказывается от работы, в это время в колонию приходит Ваня Гальченко. Его не хотят принимать, и Игорь просит за него, пообещав выйти на работу.

Рецензии на книгу «Флаги на башнях» Антон Макаренко

Книга основана на опыте работы Антона Семеновича Макаренко в колонии имени Ф.Э.Дзержинского. Я не собираюсь обсуждать и анализировать победы и недостатки работы колонии, тем более, в книге нет никакого Макаренко, есть заведующий, Алексей Степанович Захаров, я хочу поговорить именно о книге, и о тех неожиданных мыслях, которые книга вызвала.

Книга начинается классически – на привокзальной площади провинциального городка встречаются четыре будущих главных героя книги. Двенадцатилетний Ваня Гальченко, сирота, брошенный мачехой и отчимом. Пятнадцатилетняя Ванда Стадницкая, потерявшая родителей в потоке перемещений беженцев и оставшаяся одна. Какая судьба может ждать красивую молоденькую одинокую девочку на улице – рассказывать не надо. Игорь Чернявин, очень благополучный шестнадцатилетний сын из очень благополучной интеллигентной семьи, но муза дальних странствий и некая авантюрность характера вскружила ему голову и вот он сбежал из дома, живет вполне устраивающей его жизнью, слегка изобретательно поворовывая, но в целом весьма довольный собой. И Гришка Рыжиков. О нем автор почти ничего не говорит, но понятно, что и он ровесник или чуть старше Игоря, остался один, тоже живет на улице, и основная его работа – «мелочь по карманам тырить»(с)

Судьба разбрасывает героев, все проходят свои приключения и заново встречаются в колонии имени Дзержинского. Колония почти идеальна. Была ли она такой на самом деле – не знаю, она больше похожа на авторское представление того, какой должен быть дом для подростков, оставшихся без родителей. Мудрое правление заведующего, честный и бескомпромиссный коллективный орган – Совет командиров. Жесткая, но не жестокая дисциплина и готовность всех жителей подчиняться ей. Учеба, работа, отдых – все это есть. Светлые, оптимистичные картины проходят перед глазами. Наши герои по-разному вписываются в новый ритм жизни. Проще всего Ване. Он находит то, чего давным-давно лишен – справедливого отца в лице Захарова, строгого, но заботливого старшего брата – Алешу Зырянского, множество друзей – таких же как он веселых позитивных пацанов. Ванде очень нужен покой и возможность начисто забыть всю ту грязь, которая испачкала ее недолгую жизнь, и это ей тоже удается. Побрыкался с ограничением свободы и нежеланием работать Игорь, но и он нашел главное – человека, которого он готов уважать, чьим мнением о себе он дорожит. Да и колонисты там славные. Не требовалось особенных педагогических ухищрений, чтобы справиться с этими ребятами. А вот с Рыжиковым ничего не вышло. Он не дурак, он не наивен, его основная черта – он пакостник. Нагадить исподтишка – это образ жизни Рыжикова. И с ним не справились. А раз так – ему нет места в светлом будущем и… пшел вон. Выгнали и никто и не вспомнил о нем, а ведь Рыжиков никуда не делся.

Прошло больше восьмидесяти лет. И рыжиковы расплодились в неимоверных количествах. Это они с наслаждением малюют идиотские каракули на свежевыкрашенных стенах подъездов, они ломают качели на детских площадках, они пишут мерзости на сайтах и форумах, скрываясь под маской анонима. Справиться с ними невозможно. Полиция ими не занимается, мелкая рыбешка, а неповоротливость нашей законодательной системы не позволяет как-то серьезно дать им по рукам

Оффтоп

Несколько лет назад во время зимних школьных каникул моя коллега отправила дочку к подруге, живущей в маленьком городке в Германии. У той дочка-подросток. Она познакомила гостью со своими одноклассниками. Однажды вечерком дети отправились «пошалить» Зашли в подворотню, достали баллончик с краской… Через две минуты их увидел сосед, сфотографировал на мобильник, а еще через три приехала полиция. Деток загрузили в машину и отвезли в полицейский участок. Вызвали родителей, все лично явились в участок, выслушали – каждый – лекцию о необходимости следить за детьми, получили квитанцию на солидный штраф, включающий и ремонт стены. Никакие вопли о том, что родители одинокие, малообеспеченные, многодетные, не местные, мой только смотрел, баллончик не наш, позвонят «Ивану Ивановичу» силы не возымели. Когда приехали забирать российскую гостью, была сказана фраза о том, что правительство Германии рассмотрит вопрос о дальнейших выдачах визы столь неблагодарной туристке. Девочка рыдала, рассказывая маме об этой истории. Урок получен, я думаю.

И есть еще один момент в книге, почему-то оставшийся почти незамеченным. В книге есть совершенно дивный персонаж, один из моих любимых, Соломон Давидович Блюм. Трогательный хлопотливый завпроизводством, ухитрившийся из ничего состряпать абсолютно кустарную мастерскую, что позволила колонии заработать свои первые деньги и купить новые станки. И вот пришел конец хозяйству Блюма. И с огромным энтузиазмом колонисты бросились крушить развалюшный сарайчик. Чудом никого не придавило падающими досками, стропилами. Новый главный инженер орал и ругался, пытаясь остановить это безобразие, но его никто не слушал — это же энтузиазм

!

— А энтузиазм вы знаете? — Энтузиазм знаю, как же. Но вот, например, вы геометрию знаете? — Знаем. — Какая формула площади круга? — Пи эр квадрат. — Как можно эту формулу изменить при помощи энтузиазма? — Ну, так это само собой! Энтузиазм совсем не для того, чтобы формулы портить.

— А вот вы сегодня испортили не одну формулу. — Когда мы испортили? — А вот, когда леса разбирали. — А какие ж там формулы? — Там на каждом шагу формулы. Если бревно стоит, оно на что-нибудь опирается. Есть определенные законы сопротивления материалов и т. д. По этим законам есть и советский закон: нельзя так разбирать леса. А вы, как папуасы, полезли, полезли, веревку в зубах потащили. А Руднев со своей бригадой как сараи валил? Сколько формул испортил? А формулы портить, сами говорите, нельзя.

У меня сложилось впечатление, что точка зрения восторженных

колонистов так и
восторжествовала
. Мы то и дело прикрываемся энтузиазмом и портим формулы, нарушаем законы. Примеров тому тьма. Вот и сейчас: летнее время включаем, летнее время отменяем, переходим на зимнее, возвращаемся на летнее – и все с энтузиазмом. Тьфу.

Так что книга хороша и сама по себе и своей определенной актуальностью.

Часть 2

Колонии исполняется уже семь лет. Трудными и тяжёлыми были эти годы. Перед Захаровым и его коллективом стояла непосильная задача: из сотен девчонок и мальчишек с поломанной судьбой, беспринципных и дерзких, воспитать достойных членов общества, трудолюбивых и честных. Коллектив с честью справился со своей задачей. В колонию часто приезжают различные комиссии, которые поражены изменениями, произошедшими в душах ребятишек. Дети забыли своё трудное прошлое, они стремятся к новой жизни.

Игорь работает в мастерской, Ване также нравится жить и работать в колонии, он дружит со всеми ребятами. Через некоторое время в колонии появляются Рыжиков и Ванда. Ванда боится, что Рыжиков расскажет колонистам о её незавидном прошлом. Захаров предупреждает Рыжикова, чтобы тот помалкивал.

Приезжает один из бывших выпускников колонии, он предлагает Захарову построить силами колонистов построить новый завод. Воспитанники согласны в краткие сроки заработать недостающую сумму денег.

В трудовой колонии заводится воришка.

Часть 3

Ребята не покладая рук строят завод, для экономии средств колонисты сокращают питание и пошив парадной одежды. Воровство в колонии усиливается, со строящегося завода начинают исчезать дорогие инструменты. Ребята подозревают в воровстве Рыжикова, но у них нет доказательств. Воленко уезжает к матери, ему стыдно, что подозрения в кражах вызывают члены его бригады.

Ванда влюбляется в водителя Петра Воробьёва, и они сбегают с колонии, чтобы пожениться.

Тем временем, завод уже начинает действовать, теперь всё чаще исчезают редкие детали, необходимые для работы завода. Выясняется, что воровством промышляет Рыжиков, он просит прощения, но дело передают в НКВД. Возвращается Воленко, и вновь начинает работу в своей должности.

Умер Киров, колонисты приспускают флаги на башнях. Повзрослевшие ребята по другому воспринимают события жизни.

Игорь Чернявин женится на Оксане, Ванда родила ребёнка, и продолжает ударно трудиться на заводе. Жизнь движется вперёд.

Труд и дисциплина, дружный коллектив дают свои результаты.

Оцените произведение:

  • 2.71

Голосов: 34
Читать краткое содержание Макаренко Антон — Флаги на башнях. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Флаги без башни

Семьдесят лет назад, 1 апреля 1939 года, умер от разрыва сердца Антон Макаренко. За две недели до этого он прошел парткомиссию Союза писателей и в конце апреля должен был вступить в ВКП (б). О том, почему он так задержался со вступлением в партию, Макаренко отшучивался: из-за пацанов не было времени ни получать высшее педагогическое образование, ни жениться, ни подавать заявление. Жене он, однако, писал, что давно вступил бы в партию, да подходящей партии нет: кругом «шпана». В девяностые это дало некоторым исследователям (в частности, замечательному марбургскому специалисту, основателю немецкого центра по изучению Макаренко Гетцу Хиллигу) шанс реабилитировать его уже перед новой эпохой; появилась даже концепция (о ней много писал Вячеслав Румянцев), согласно которой Макаренко строил капитализм в отдельно взятой колонии, поскольку колонисты сами зарабатывали и сами распределяли выручку, без всякой уравниловки. Думается, Макаренко не нуждается в такой реабилитации, и строил он не капитализм, но примерно тот социализм, который мечтался большинству революционных романтиков в первой половине двадцатых. В тридцать восьмом этот социализм вступил в решительное противоречие с новой практикой, и Макаренко имел все шансы погибнуть вместе с большинством единомышленников. Судьба его схожа с трагическим случаем другого прозаика — Александра Авдеенко, автора неопубликованного романа «Государство — это я». Истреблялись в первую очередь люди, искренне полагавшие, что государство — это они. Государство — это совсем другой человек, о чем им и напомнили очень скоро под предлогом их стилистической беспомощности. Сталин на совещании в ЦК ругал Авдеенко именно за то, что у него нет «ни голоса, ни стиля». Аналогичному разносу в 1938 году подвергся Макаренко — за «Флаги на башнях». Эта полемика интересна, к ней стоит вернуться.

%%VYNOS1%%В журнале «Литературный критик» работал замечательный литературовед Федор Левин (1901-1972), друг Платонова, автор монографии о Бабеле, отважный защитник словесности от идеологического кнута. Именно Левин в тридцать восьмом осторожно, хоть и язвительно, стал критиковать «Флаги на башнях». В статье «Четвертая повесть А. Макаренко» он дал читателю понять, что перед ним социальная утопия, имеющая мало общего с реальностью; что Макаренко идеализирует и абсолютизирует свой опыт, а пишет все слабее. Это было беспрепятственно напечатано и даже подхвачено, несмотря на негодующие отклики самих воспитанников Макаренко, героев повести, утверждавших, что в ней все правда. Одновременно в «Литературной газете» появилась пародия Александра Флита (вот уж злюка, куда Архангельскому) «Детки в сиропе. Фрагмент медового романа»: «Еще весеннее солнышко блистало на небосклончике в пурпуровом закатике, как прибывшему утром в колонию очаровательному Петьке стало стыдно за себя и за свое прошлое. Он, улыбаясь, переродился к всеобщему удовольствию всей белоснежной и нарядной бригады. Петькины розовые ручонки в ослепительно белых манжетиках весело тянулись к коллективу».

Парадокс заключается в том, что и Флит, и Левин пережили большой террор и самого Сталина: обоих, правда, громили в 1947 году — Левина за поддержку Платонова, Флита за пародии в «Ленинграде», — но тем и ограничились. В 1938 году Макаренко был опаснее своих литературных оппонентов, не веривших в дело создания нового человека и не особенно это скрывавших. Тогда в это вообще уже мало кто верил. Горький — главный апологет этой антропологической революции, доходивший в ее пропаганде до восторженного очерка о Соловках или книги о Беломорканале, — был последним, кто пытался отстаивать ее. К 1939 году в СССР победила безнадежная архаика — палочная дисциплина, египетская пирамида. Макаренко надолго подверстали именно к этому проекту, хотя сталинцы были вовсе не сторонниками революции, а ее могильщиками.

1 апреля 1939 года, день скоропостижной смерти Макаренко, был границей, отделявшей революционную педагогику от контрреволюционной. И для расправы с этой революционной педагогикой годился даже классово чуждый элемент — скептики, гуманисты, эстеты, нашедшие приют в журнале «Литературный критик», тоже прикрытом в свой час. Они для сталинизма приемлемей и безопасней, чем Макаренко с его откровенно революционным методом воспитания в людях чувства собственного достоинства. Только это он и воспитывал, поскольку человеку, уважающему себя и пребывающему в статусе хозяина страны, хулиганство и воровство ни к чему. Он и так господин природы и равный совладелец Вселенной. Не зря Перцовский по кличке Перец, один из любимых воспитанников Макаренко, говорил: «Мы жили при коммунизме. Так нигде не было и больше никогда не будет». Куряжская и Броварская коммуны дали сотни героев войны, ученых, новаторов — но после войны их опыт оказался неповторим. Я еще застал их. Это были странные, умные люди, деловитые, быстрые, говорившие об «Антоне» без придыхания, не как апостолы о Боге, а как дети о хорошем отце.

Макаренко в самом деле придавал исключительное значение труду, но не тому, унылому и бессмысленному, которым без толку мучили в послевоенных школах (мог ли, кстати, Макаренко вообразить себе такой ужас, как раздельное обучение?!). Его амбиция была в том, чтобы руками бывших беспризорников делать лучшие в СССР фотоаппараты «ФЭД» и зарабатывать реальные деньги. Он умел увлечь неосуществимой задачей — но только неосуществимое и привлекает сердца. Он в самом деле предлагал воспитанникам небывалую степень свободы, воспитывал воров доверием, а беглецов — безнадзорностью, а единственная попытка одного из дежурных сорвать крестик с новенького колониста, сельского подростка, вызвала его жесткую отповедь (рассказ «Домой хочу»). Макаренко отнюдь не был сторонником палочной дисциплины — и, более того, окорачивал детей, когда они начинали в это заигрываться (что говорить, у них есть такая склонность — военизированные отряды, штабы и форма всегда привлекательны, вспомним хоть Тимура с его командой). Осмысленный и оплачиваемый труд, самоуправление, доверие — три кита, на которых стояла его система, принятая во всем мире, но оплеванная на Родине.

В какой степени она приложима к другим коллективам и временам — вопрос обсуждаемый; существует дилетантское мнение, что всякая авторская методика работает лишь у автора, но системы Станиславского, Сухомлинского или Спока давно стали универсальны. Воспитание — не только авторская работа, но и точная наука. Иной вопрос, что педагогика Макаренко немыслима без общественного контекста, без общенациональной утопии: именно поэтому захлебнулась, скажем, «коммунарская методика», для пропаганды которой так много сделал блистательный Симон Соловейчик. Новым коммунарам нечего было строить, у них не было ни своего «ФЭДа», ни перспективы строительства первой в мире справедливой страны: им оставалось наращивать экзальтацию и играть в то, что было для куряжцев или броварцев жизнью. О применимости макаренковских методов в сегодняшней России, которая ничего не строит, а лишь латает фасад и яростно одергивает всех, кто указывает на пятна гнили, можно, я полагаю, не распространяться, чтобы не травить душу. Здесь любой класс педагога-новатора и почти каждая коммуна немедленно вырождается в секту с самыми катастрофическими последствиями для воспитуемых, а проблема беспризорности — не менее острая, чем в двадцатых, — решается в основном за счет частных усыновлений, которые, во-первых, слишком малочисленны, а во-вторых, часто приводят к трагедиям вроде той, какую Нина Горланова и Вячеслав Букур описали в романе «Чужая душа», а Елена Арманд — в блестящей книге «О Господи, о Боже мой! Педагогическая трагедия». Сегодня наша педагогика — башня без флага, а книги Макаренко — памятники грандиозного эксперимента — флаги без башни.

Так что в исторической перспективе Федор Левин и Александр Флит оказались, бесспорно, правы. Не правы они в одном: «Флаги на башнях» написаны очень хорошо, гораздо лучше «Педагогической поэмы». Лежит на этой книге какой-то закатный, прощальный отблеск — «так души смотрят с высоты на ими брошенное тело».

Рейтинг
( 1 оценка, среднее 5 из 5 )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Для любых предложений по сайту: [email protected]